Дмитрий Быков & THAMES TELEVISION. Чарли Чаплин

Март 4th, 2011 | Автор: admin

Чаплин родился 16 апреля 1889 года в Лондоне, был сыном беспутной актрисы мюзик-холла Ханны Хилл, которая, по остроумному замечанию Вадима Эрлихмана в старом очерке о Чаплине, «жила соответственно репертуару: к двадцати трем годам — трое детей от трех мужчин». Чаплин очень любил мать, беспутную, несчастную и очаровательную; до конца дней утверждал, что не ел ничего вкуснее, чем приготовленные ею гренки из черствого хлеба, размоченного в молоке и зажаренного с сырными корками. Великий русский поэт Новелла Матвеева, страстная почитательница и пропагандистка Чаплина, в детстве и юности тоже жила очень небогато и не раз прибегала к этому спасительному рецепту, почерпнутому из чаплинской автобиографии; несколько раз угощала и меня — знаете, действительно ничего! Все его женщины, в общем, были похожи на мать — и внешне, по типажу, и характером, сочетанием веселости, сентиментальности и беспутства. Она спилась и попала в психиатрическую больницу, когда ему было двенадцать. В танцевальном ансамбле «Восемь ланкаширских ребят», куда Чаплина пристроили коллеги Ханны Хилл, требовалось бить чечетку, чего он не умел категорически и постоянно хлопался на пол, но хлопался так смешно, что публика ему аплодировала больше, нежели семи остальным ланкаширским ребятам. Скоро он поменял жанр их выступлений — из заурядной танцевальной группы получилась комическая; впоследствии он использовал этот прием в «Цирке», где Бродяге, срывающему все номера и вляпывающемуся во все ловушки, устраивают овацию, а профессиональные циркачи не вызывают такого смеха и близко. Так он своим умом дошел до сложной мысли о том, что жизнь смешнее комедии, а потому подражать надо ей; дальнейшее, в общем, было делом техники. Технике его обучил комик Фред Карно, заметивший в дитяти истинный комический дар. С двенадцати лет Чаплин выступал в лондонских театрах, полюбил эту среду и сохранил ее грубые, но трогательные нравы до конца дней, о чем, собственно, и снял «Огни рампы». Романы там протекали стремительно, в паузах между номерами: сам он знал женщин с шестнадцати лет, имел дело в основном с актрисами и почти не встречал сопротивления. Лондонский мюзик-холл тянулся за парижским Мулен-Ружем и не уступал ему в свободе нравов, а в музыкальном отношении, пожалуй, и превосходил. Здешний актер обязан был уметь все: играть, петь, плясать, показывать фокусы, ходить по проволоке и в нужный момент сымпровизировать репризу. Чаплинский универсализм воспитан здесь: для него было совершенно естественно сочинять сценарии, режиссировать, играть, писать музыку, самостоятельно гримироваться и лично вести собственные дела с прижимистостью истинной нищеты. Он хорошо себе ее представлял и в мемуарах искренне писал, что ни одному человеку, пожившему в трущобах, не придет в голову умиляться этим образом жизни и его жертвами. Мемуары его, кстати, весьма циничны — зритель не найдет здесь сентиментальности и пресловутой «доброты», и это еще одна черта чаплинского гения: он так смешон именно потому, что непрерывно играет на самых чувствительных струнах зрительской души, пародирует святое, осмеивает заветное. Его герой не успевает красиво размечтаться или расплакаться, как тут же падает в лужу. Это нормальный юмор XX века — юмор людей, отравленных модерном; все уже относительно, не осталось ни беспримесного благородства, ни чистой страсти, ни столь же чистой мерзости. Все подвергается ироническому снижению, безжалостному осмеянию: на этом противоречии мечтательности и издевки держался весь образ Бродяги, и только в этом был секрет его славы. «Я решил сделать героя из противоречий, только и всего,— простодушно делился тайной сам Чаплин.— Он нищий с благородными манерами, и, получив по морде, первым делом поправляет котелок». Сидеть в луже, поправляя котелок,— это в некотором смысле и есть XX век (двадцать первый от котелка, кажется, отказался бесповоротно: рептилии никем больше не притворяются, но это уж совсем в сторону). Не зря при первом знакомстве с Эйнштейном Чаплин попросил того в простых словах объяснить теорию относительности, а Эйнштейн, кисло улыбнувшись, сказал: «…математический аппарат вы все равно не поймете, а физический смысл и так знаете».

В 1913 году Чаплин впервые попал в Штаты, где выдающийся режиссер и продюсер Мак Сеннет его заметил и переманил. Карно вывез его на гастроли, а в Америке всегда умели тащить из Европы все лучшее. Год спустя Чаплин придумал и Бродягу — он появился уже во второй картине, где у Чаплина был эпизод. Это была комедия 1914 года «Большие автогонки», Чаплин сам изобрел наряд — ботинки, котелок, трость, тут было его любимое противоречие — как же, бродяга, и с тростью! Мелькнув в эпизоде, он запомнился и в следующей картине появился в том же наряде плюс усики; короче, к 1915 году он уже снимал сам и зарабатывал первый миллион. Голливудские комики проигрывали ему по единственной причине: он был европеец с хорошей театральной школой и, помимо чистого комикования, знал толк в драматургии. По сути, его Бродяга – реинкарнация Дон Кихота, он не только смешон, но и трогателен; вдобавок во всех своих комедиях Чаплин делал героя победителем, вопреки его вечной лоховатости, но строил сюжет так, что победитель в итоге не получал ничего. Это тоже чистый XX век с его попранием всех норм и перерождением старых законов. В общем, к началу 20-х он был одинаково любим интеллектуалами, коллегами, идиотами, интеллигенцией и люмпенами, магнатами и безработными, белогвардейцами и коммунистами. Один Ходасевич, желчный традиционалист, не оценил чаплинского милого цинизма, усмотрел в нем попрание культуры и обозвал «идиотствами Шарло» (так транскрибировали Чаплина в Париже). Маяковский, напротив, пришел в восторг: «Над вами смеется товарищ Шарло!» — обратился он к жирным европейским буржуям, уловив в Чаплине истинно футуристическую ненависть к любой респектабельности (правду сказать, Чаплин ненавидел нищету еще больше, но в этом они с Маяком, пожалуй, были едины — Владим Владимыч в детстве бедствовал не меньше). Чаплин первым смешал карты, достиг компромисса между массовым и элитарным, принес на экран блестящую драматическую школу — на этом очередном противоречии держался культурный шок от его появления: в дешевом «световом балагане» зрителю предлагалась глубокая, умная, гротескная трагедия, и все это с блестящей профессиональной выучкой. Одна мимика чего стоит. Вдобавок он виртуозно строил немое повествование, держал железный ритм: «Три минуты вы рассказываете обычную историю, на четвертой взрываете ее и уводите повествование в другую сторону, на пятой зритель должен рыдать, на шестой — хохотать, на десятой можно вводить любовь»…

С 1922 года он перешел на полный метр: «Парижанка» еще не имела того, прежнего, короткометражного успеха, но «Золотая лихорадка» и поныне считается классикой жанра. Гэги очень простые, но вечные, не знающие износа: сидят Бродяга и золотоискатель, огромный, толстый. Оба голодают. У толстого начинаются голодные галлюцинации, он воображает, что перед ним не Чаплин, а курица. Огромная курица бегает по домику, суетясь и подпрыгивая по-чаплински. Уржаться. Потом они начинают варить и есть ботинки — и вот она, эмблема всего чаплинского творчества, квинтэссенция образа: Бродяга ест интеллигентно, аккуратно, обсасывает сапожные гвоздики, как косточки, наматывает на вилку шнурки, как спагетти… Ну видно, то есть, что человек воспитание получил, и вот как жизня-то суровая с ним обошлась! А поскольку все обитатели Европы в XX веке чувствовали себя как дети из благородной и прочной семьи, внезапно выброшенные на улицу,— они полюбили Бродягу, как родного: свой брат, БИЧ — бывший интеллигентный человек!

Некоторых изумлял контраст между «добрыми» чаплинскими фильмами и жестким поведением самого Чаплина в быту: он любил резкую и обидную шутку, терпеть не мог душевных излияний, а большинство его романов — с Эдной Первиэнс, Милдред Харрис, Клер Шеридан, Литой Грей, Полетт Годар — заканчивались либо скандалами, либо судами. Он в самом деле интересовался только работой, постоянно выдумывал трюки, от женщин требовал только одного (и другого, и третьего, многим предлагал; групповой секс, но все это было, в общем, в одном жанре и мимо души). Что поделаешь, он действительно недорого ценил человеческие эмоции, не позволял расслабляться ни себе, ни зрителю — поел человек черствого хлеба, нечего сказать; но это мне как раз симпатично. Многие миллионы зрителей были воспитаны его картинами в духе того самого старинного, европейского аристократизма: никаких слюней! Спину держать! Котелок поправлять! Он был и остался британцем: женщина нужна для развлечения и продолжения рода, но смыслом жизни быть не может. Дело прежде всего. В личной жизни он бывал сущим монстром, а вот корпоративную этику соблюдал железно: создал кинокомпанию United Artists — аналог горьковского «Знания» — и первым начал платить артистам настоящие деньги. Продюсеры вынуждены были играть по правилам творцов. Еще у тогдашних продюсеров была дурная мода, более чем актуальная и в наши дни,— вырезать лучшие куски из готовой ленты, если им казалось, что они затягивают дело. Чаплин придумал отличное решение — научился делать трюки на выходе из кадра, так что вырезать следующий эпизод без потери смысла становилось невозможно. Будете пересматривать «Цирк» или «Новые времена» — обратите внимание на монтаж: конечно, в этих больших и прославленных картинах он был уже сам себе хозяин, но привычка осталась — большинство реприз смонтировано так, что ни кадра не выкинешь. Отсюда плотность действия — не было бы счастья, да несчастье помогло.

Он был фантастически изобретателен, и за все 30-е годы не было снято ничего смешней, чем кормильный аппарат в тех же «Новых временах». Картина вообще проста, как лубок,— но кино и есть искусство сильное, простое, наглядное: придумал четкую, зримую метафору — и победил. Чаплин на конвейере, Чаплин в часовом механизме, Чаплин в кормильной машине, льющей ему суп за воротник и хлещущей котлетами по щекам,— лучшего образа торжествующей машинерии не построили ни Кубрик, ни Спилберг, ни Шлендорф. (Кадр из «Диктатора» с игрой в футбол глобусом — той же природы; просто, сильно, вошло в учебники.) Был выдающийся нонконформизм в том, чтобы в 1936 году, в эпоху торжества звукового и зарождения цветного кино, отказаться от всех новаторств, работать в своем жанре, снять черно-белую немую картину — и победить, в первые дни проката побив всех конкурентов. В «Диктаторе» ему пришлось пойти на компромисс и заговорить в кадре, хоть он и заметил пророчески, что с появлением разговоров кино умерло. Муратова и Каурисмяки — два великих современных мастера, фанаты Чаплина — вполне с этим согласны: Каурисмяки даже снял немую «Юху» в его стилистике, с титрами.

В 40-е он попытался переломить амплуа, устав от образа Бродяги, да и постарев для эксцентрики: он снял «Комедию с убийством» — о таком черном гротеске мечтал еще Маяковский; от этого рабочего названия пришлось отказаться, назвав картину «Мсье Верду». Это кино демонстрирует его истинный профессиональный уровень — он не хуже Хичкока владел приемами триллера, умел нагнетать ужасное, нагонять саспенса, разряжать напряжение пародией… но при всех восторженных отзывах профессионалов картина, что называется, не пошла: дело было даже не в том, что Чаплина не воспринимали как маньяка. Идея о том, что из маленького человека легко получается убийца, была вполне в русле «Диктатора», и в 1947 году общество уже было готово ее воспринять. Слишком революционной оказалась стилистика — смотреть черную комедию никто еще не был готов, нужно было появиться фильмам Тарантино, Стоун должен был снять «Прирожденных убийц» с их ситкомной стилистикой (гэги из телекомедии, хохот за кадром).

Чаплин обогнал время. Эренбург вспоминал, как присутствовал на площадке будущего «Мсье Верду», Чаплин пересказывал хохмы, покатывался и приговаривал: «Это будет жутко смешно, ужас как смешно!» Эренбург искренне недоумевал: чего смешного-то — маньяк растворяет старух в кислоте! «Но они же верят, что он в них влюблен! Что, не смешно?» Не смешно, думал Эренбург, и многие думали, как он.

Предсказав целое направление — «Молчание ягнят» снято именно в этом жанре,— Чаплин надолго перестал снимать; идея, кстати, была блестящая — лечить страх смехом, столкнуть их, продемонстрировать ничтожность зла… но по-настоящему продолжить эту традицию смогли только братья Коэны, тоже люди интеллигентные и не чуждые аристократизма. Синтез жанров — вообще удел умных.

«Король в Нью-Йорке» (1957) — последняя комедия Чаплина, и это уже чистый трагифарс: героя все время жалко до слез, и хохочешь над ним тоже до слез, и под конец все совсем уже невыносимо. Отсюда только шаг до экспериментов Муратовой, когда не знаешь, смеяться или плакать. Феллини считал эту картину образцовой, а о Чаплине высказывался восторженно: «Он наш Адам, великое сочетание бродяги, аристократа, поэта и проповедника». Насчет проповедника спорно, но сделаем поправку на неистребимый итальянский католицизм, на феллиниевское желание сделать кино церковью, что и воплотилось в благословляющем Христе из пролога «Сладкой жизни», самого чаплиновского фильма 60-х годов.

В 50-е Чаплин сильно разругался с Америкой и вернулся в Европу — виноват был маккартизм, антикоммунизм, охота на ведьм. Если бы он не уехал, его вполне могли за прокоммунистические симпатии изгнать из профессии, а то и посадить; впрочем, он был достаточно оскорблен самой ситуацией, при которой какие-то следователи его, Чаплина, допрашивали о политике!

Он был, конечно, не так наивен, чтобы любить Советский Союз, в котором ни разу не побывал (но не исключено, что Михоэлс и Эренбург ему кое-что порассказали, посещая Штаты во время войны и агитируя за открытие второго фронта). Однако антикоммунизм бесил его еще больше, чем коммунизм: вслед за Эйнштейном Чаплин неоднократно высказывался о социализме в том духе, что это неизбежное всечеловеческое будущее. Он потому и сделал «Короля в Нью-Йорке» таким антиамериканским, что до конца не простил Америку, и в мемуарах это очень чувствуется.

Доживал он в Европе, с Уной О'Нил, которую папа, прославленный драматург, за этот брак чуть не проклял: Чаплин был старше 16-летней невесты на 38 лет, и вообще она нравилась его сыну. Но ей-то как раз понравился не сын, а Чаплин. Они прожили вместе 34 года.

Чаплин умер в 1977 году, до последних дней сохранив едкий нрав и любовь к циничной шутке, осматривал лучшее европейское кино, принимал журналистов и охотно консультировал коллег. После смерти его тело выкрали из склепа и потребовали выкупа. Похитителей поймали, мертвого Чарли водворили в семейной усыпальнице, но история ему бы понравилась — налицо любимое смешение, скрещение жанров, издевка над скорбью, оскорбленное благородство, облажавшееся хищничество… Он мог бы снять такую комедию — бегство с похищенным трупом, требование выкупа, в конце покойник бы наверняка ожил… Сделать этот фильм пришлось его заочной ученице Кире Муратовой, назвавшей этот ядовитый шедевр «Второстепенные люди». Там тоже полтора часа не знаешь, плакать или смеяться, а в конце все-таки плачешь, но очень полезными слезами.

Если смотреть на жизнь, как на его кино — а они похожи цинизмом, жестковатым юмором и конечным торжеством тех, кто после падения в лужу первым делом поправляет котелок,— она тоже может оказаться душеполезной.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Статьи по теме:

Оставить комментарий